Читаю Роман «Жизнь и судьба»

«Из чего твой панцирь, черепаха?» –«Он из мной испытанного страха,

2011-10-21T07:21:00.000-07:00

Часть III. ГЛ.6
Боголеев поднял глаза к потолку камеры, развел руками, сказал:
- Вот послушайте, - и прочел нараспев:

- Из чего твой панцирь, черепаха? -
Я спросил и получил ответ:
- Он из мной накопленного страха -
Ничего прочнее в мире нет!

- Ваши стишки? - спросил Дрелинг.
Боголеев снова развел руками, не ответил.
- Боится старик, накопил страх, - сказал Каценеленбоген.

«Из чего твой панцирь, черепаха?» –
я спросил и получил ответ:
«Он из мной испытанного страха,
ничего прочней на свете нет».

из чего же смелость у волчицы,
я спросил и получил ответ,
в стаи собираемся как птицы,
нам не страшен даже человек.

из чего же верность у собаки,
я спросил и получил ответ,
с кровью нам она дана богами,
ничего надежней в мире нет.

из чего твоя любовь у мамы,
я спросил и получил ответ,
я в себе ее сплела мечтами,
ничего нежнее в мире нет.

из чего же совесть человека,
я спросил и получил ответ,
даже не хватило бы и века,
изучить того, что в мире нет.
(Лев Халиф)Лев Яковлевич Халиф ,1930, член Союза Писателей,
исключен в 1974, эмигрировал в 1977

комиссар Гетманов ч.1, 52

2011-09-23T03:08:00.000-07:00

но что прочтешь на толстом, скуластом, улыбающемся лице умного сорокалетнего человека с прищуренными, веселыми и недобрыми глазами.

неуч в военном деле Гетманов

манера Гетманова чувствовать себя всегда хозяином, убежденным в своем праве многословно высказываться на совещаниях по техническим вопросам, в которых он ничего не смыслил. И так же уверенно, убежденный в своем праве, Гетманов мог угощать чужим коньяком, укладывать гостя отдыхать на чужой койке, читать на столе чужие бумаги.
Этот человек с большой головой, со спутанными волосами, невысокий, но широкоплечий, с большим животом, очень подвижный, громкоголосый, смешливый, был неутомимо деятелен.

Хотя на фронте он никогда не был, в бригадах о нем говорили: "Ох, и боевой у нас комиссар!"

Он любил устраивать красноармейские митинги: речи его нравились, говорил он просто, много шутил, употреблял иногда довольно-таки крепкие, грубые слова.

Ходил он с перевалочкой, обычно опираясь на палку, и если зазевавшийся танкист не приветствовал его. Гетманов останавливался перед ним и, опираясь на знаменитую палку, снимал фуражку и низко кланялся наподобие деревенского деда.

Он был вспыльчив и не любил возражений; когда с ним спорили, он сопел и хмурился, а однажды пришел в злость, замахнулся и в общем в некотором роде наддал кулаком начальника штаба тяжелого полка капитана Губенкова, человека упрямого и, как говорили о нем товарищи, "жутко принципиального".

У Гетманова не было почтения к тем, кто видел тяжелые первые дни войны

Гетманов, похохатывая, говорил:

— Наше счастье, что немцы мужику за год опротивели больше, чем коммунисты за двадцать пять лет.

То вдруг усмехался:

— Чего уж, папаша наш любит, когда его называют гениальным.

Эта смелость не заражала собеседника, наоборот, поселяла тревогу.

До войны Гетманов руководил областью, выступал по вопросам производства шамотного кирпича и организации научно-исследовательской работы в филиале угольного института, говоря и о качестве выпечки хлеба на городском хлебозаводе, и о неверной повести "Голубые огни", напечатанной в местном альманахе, и о ремонте тракторного парка, и о низком качестве хранения товаров на базах облторга, и об эпидемии куриной чумы на колхозных птицефермах.
Теперь он уверенно говорил о качестве горючего, о нормах износа моторов и о тактике танкового боя, о взаимодействии пехоты, танков и артиллерии при прорыве долговременной обороны противника, о танках на марше, о медицинском обслуживании в бою, о радиошифре, о воинской психологии танкиста, о своеобразии отношений внутри каждого экипажа и экипажей между собой, о первоочередном и капитальном ремонте, об эвакуации с поля боя поврежденных машин.

Гроссман Василий Семёнович. Жизнь и судьба Часть первая № 50

2011-09-23T02:48:00.000-07:00

Часть первая
№ 50
Первая половина двадцатого века будет отмечена как эпоха великих научных открытий, революций, грандиозных социальных преобразований и двух мировых войн.

Но первая половина двадцатого века войдет в историю человечества как эпоха поголовного истребления огромных слоев европейского населения, основанного на социальных и расовых теориях. Современность с понятной скромностью молчит об этом.

массовая покорность!
О чем говорит она? О новой черте, внезапно возникшей, появившейся в природе человека? Нет — эта покорность говорит о новой ужасной силе, воздействовавшей на людей. Сверхнасилие тоталитарных социальных систем оказалось способным парализовать на целых континентах человеческий дух.
Насилие тоталитарного государства так велико, что оно перестает быть средством, превращается в предмет мистического, религиозного преклонения, восторга.

Изменение самой природы человека сулит всемирное и вечное торжество диктатуре государства, в неизменности человеческого стремления к свободе — приговор тоталитарному государству.

Вот великое восстание в Варшавском гетто, в Треблинке и Собиборе и огромное партизанское движение, полыхавшее в десятках порабощенных Гитлером стран, послесталинские Берлинское восстание в 1953 году и Венгерское восстание 1956 года, восстания, охватившие сибирские и дальневосточные лагеря после смерти Сталина, возникшие в ту же пору польские волынки, студенческое движение протеста против подавления свободы мысли, прокатившееся по многим городам, забастовки на многих заводах показали неистребимость присущего человеку стремления к свободе.

Природное стремление человека к свободе неистребимо, его можно подавить, но его нельзя уничтожить.
Тоталитаризм не может отказаться от насилия.
Отказавшись от насилия, тоталитаризм гибнет.
Вечное, непрекращающееся, прямое или замаскированное, сверхнасилие есть основа тоталитаризма.
Человек добровольно не откажется от свободы.